Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов

– Хорошо, – сказал он в трубку.

– Надо ехать, дела. – Провел ногтем большого пальца по клавишам пианино, аккуратно закрыл крышку.

Во дворе к Алмасу подошел какой-то человек. По виду вообще бродяга, бомж. А я подумал тогда, что, может быть, это у них для конспирации. Этот был мужик средних лет, в синем пуховике и спортивных штанах с замызганными лампасами. Да, вот, точно! Он стоял в подворотне и ждал. А когда мы вышли, сразу направился к нам. Вот я и подумал, что он там, типа, как на шухере стоял, а теперь пошел к Алмасу докладывать. Вид у него был такой… Зависимый. Они с Алмасом отошли в сторону, но недалеко. Получается, что я стоял у левого крыла машины, а они у правого. И хотя они говорили негромко, я почти все слышал.

– Да пока что все еще на родине, – переминаясь, говорил бродяга. – Но я уже точно договорился. Выхожу на работу с будущей недели. Да… Съезжу по этому адресу. А может быть, и общежитие… Ну, там, знаешь… если дают.

– Ну, держись, Авенир!

Я точно видел, что Алмас достал из бумажника деньги, не знаю сколько, и отдал этому бродяге, а тот снял шапку и запихнул деньги в нее, внутрь куда-то, под подкладку. Потом бродяга сразу ушел в эту подворотню. А мы сели в машину, и Алмас стал прогревать двигатель.

– Приличный был человек. Обязан ему кое-чем, – говорил Алмас, глядя перед собой. – А теперь спился. Слетел с катушек.

– Говорят, алкашам нет смысла давать деньги, – сказал я.

Алмас посмотрел на меня и снова уставился в стекло перед собой.

– Да, – кивнул он, – смысла нет. А как не дать? Он мой товарищ.

Мы выехали из подворотни, и Алмас высадил меня на перекрестке, ему было в другую сторону.

* * *

У Анны Павловны, похоже, заканчивается стержень в шариковой ручке. Она сердито черкает им по чистому листку.

* * *

В мире так много загадочного. Например, вот куда постоянно деваются шариковые ручки? Я покупаю их горстями. Но через месяц нет ни одной. У папы постоянно пропадает один носок. Чаще всего это случается после стирки. И нельзя понять, куда деваются чайные ложки, второй тапочек, крышечка от тюбика зубной пасты, крем для обуви. В холостяцкой вселенной свои законы. Как говорила моя мама, мужчина начнет чистить ваксой ботинки только после того, как уже надел белую рубашку. И это действительно так. Я вспоминаю эти ее слова, когда стою с застегнутыми белыми манжетами и щеткой в руках. Лиза уговорила меня, чтобы я пришел к ним на милонгу. Я сначала подумал, что это такое блюдо и Лиза приглашает меня к себе домой. Но оказалось, что это такая вечеринка, где все танцуют, а не репетируют. «А я вот кем там буду?» Сколько раз уже повторялась в моей жизни эта мысль! В новом городе, новой школе, новом классе, в любом новом месте и новой компании. И каждый раз я что-то себе представляю заранее: как я приду и что случится, допустим. Я понял: есть только одно неизбежное правило – все происходит не так, как ты себе представлял заранее. «Не обязательно танцевать. Я в первый раз тоже пришла просто так, посмотреть. Там у нас есть буфет, чай, кофе, шампанское», – говорила Лиза.

– Дорогой? – я уже привык к прямоте.

– Что?

– Кофе дорогой?

– Бесплатно, – ответила Лиза, и я «не мог скрыть» удивления.

– Да, мы все это сами приносим, кто кофе, кто чай, кто вино, вроде как вечеринка в складчину.

«Прямо коммунизм», – хмуро думал я, начищая свои ботинки.

Так бы дедушка сказал. Он умел произносить это слова с разными интонациями. То с нежностью, то с оттяжкой, вроде «коммунизм – мать его ети!»

И тут из кухни появился папа, до этого я слышал, как он говорил по телефону.

– Что-то случилось? – спросил я, почувствовал.

– Да, случилось. Дед в реанимации.

А у меня что-то щелкнуло в голове при слове «дед», и я подумал про Алмаса, удивился, как это он из тюрьмы попал в реанимацию и откуда мой папа в курсе.

Вот ведь бывает, только подумаешь о человеке, и он тут же появляется. Только я подумал про дедушку Илью, и вот!

– Почему?

– Инфаркт. Но дело в том, что Маша сейчас живет у него, ушла из дому. Она мне и позвонила с дедушкиного номера… Так. Так… – повторил папа, взмахивая рукой.

Я со щеткой в руках смотрел на него, одновременно поглядывая и на зеркало, в котором отражался мой локоть в белой рубашке.

Видно было, что он принял какое-то решение, набрал номер и заговорил деловым, малознакомым мне голосом:

– Герда, привет! Срочно пробей мне ближайшие авиарейсы… рейсы до В*** прямые, транзитные, любые. Да… Да… Потом… Жду.

– А что случилось? – спросил я снова. У меня была такая мысль, что дедушка Илья вообще-то мамин папа и она должна о нем заботиться в первую очередь.

Папа посмотрел на меня, как бы не понимая, о чем речь.

– Ну, не просто так ведь она к нему пришла жить, – сказал он.

И я понял, что он говорит о Маше, что все дело в ней, а не в дедушке, хотя у него и инфаркт.

Мне окончательно расхотелось ехать на эту милонгу, и по дороге я все представлял себе, что там у них, у дедушки Ильи и Маши, могло произойти. Наверное, дедушка Илья переволновался после того, как бил этого о. Палладия. Или еще что-нибудь случилось, ужаснее. Но я знал, что, когда представляешь, все на самом деле оказывается не так.

Я решил, что буду спокойно сидеть в этом их буфете и смотреть, как они танцуют, а потом мы с Лизой уйдем. Она обещала не задерживаться долго. И, может быть, успеем в кино.

Я расположился за стойкой на таком высоком табурете, что у меня ноги висели в воздухе. Там не было перекладины, чтобы их на нее поставить; только я взгромоздился, чувствуя себя с болтающимися ногами каким-то придурком-карликом, и попросил кофе, как девушка за стойкой пригласила меня танцевать. Вместо кофе. Я сказал, что не умею. Но она вышла из-за стойки и, взяв меня за руку, стащила с табурета.

– Я покажу, – весело и настойчиво улыбалась она.

Я не терплю насилия! Но не драться же мне с ней. Выдергивать руку было бы как-то грубо. Мне стало жарко, а она учила, показывая мне шаги, какому-то квадрату. И я шагал, поминутно наступая ей на